зеркалофотки за последние пол года
..
Сердце затрепыхалось в груди до боли, словно норовило выпрыгнуть и покинуть это бренное тело. Не на это Вильгельм рассчитывал, когда помогал Луи с одеждой, когда поехал, чтобы забрать его, но определенно хотел этого ни больше, ни меньше как с момента их первой встречи. Что же в этом такого? Людовик красив, Людовик всегда получает то, чего хочет, забавно злится иногда, чтобы это что-то получить, и обладает властью, которая имеет свойство добавлять перцу в любые чувства, особенно юные и неокрепшие.
Оранскому страшно, он почти не дышит, когда Людовик накрывает его губы своими. Кажется, он даже слышит стук своего сердца, отраженный в его висках и бешено отбивающий ритм. Он не боится Людовика, нет, даже наоборот, но испытывать удовольствие ему мешает опасение. Страх, что Луи отойдет и оставит его вот так вот стоять. Вильгельм боится спугнуть эту пташку, пускай она и в дребезги пьяна, да и вряд ли вспомнит этот вечер на утро.
Наконец парень приходит в себя, а вместе с ним под руку приходит и животное желание, начавшее стучать в дверь и требующее его впустить. Вильгельм держится до последнего - ведь пьяное животное здесь точно не он - но получается из рук вон плохо. В результате он жалобно притягивает Людовика к себе за ворот одежды и трется носом об его щеку, плавно переходя в поцелуй из этого нежного благодарного движения, впрочем не претендуя на ведущую позицию. Он цепляется за Людовика так отчаянно, словно тот в любой момент может уйти, хотя Оранский знает, что нет, не может.
- Я перестал пить чай в Германии, - шепчет Вильгельм, обжигая ухо знойным дыханием и смотря куда-то в неизвестность, чтобы не смотреть на шею Людовика, что впрочем, получается явно без успеха, - он у вас крайне отвратительный.
И все же Вильгельм - это Вильгельм.
Людовик на мгновение опешивает от такого нежного движения, слишком много в нем близости и это совсем не то, чего он хотел добиться. Пусть мужчина и пьян, это не мешает ему понимать чужие эмоции. Уже надоевший за этот вечер внутренний голос кричит, нет, орет о том, чтобы Луи остановился, потому что невинная игра вот-вот превратится в русскую рулетку. Но горячий шёпот юноши делает хорошо здесь и сейчас, а неизвестные последствия, кажется, так далеко, что их и не будет.
Вильгельм прав, чай у них и правда паршивый, но это не имеет сейчас никакого значения и офицер оставляет комментарий без ответа. Вместо этого он берет юношу за дрожащую руку и идёт в сторону своей комнаты. Мысль о том, как давно у него никого не было мелькает, но быстро тухнет - Луи не собирается делать ничего такого с мальчишкой. Он здесь, чтобы играть, а не разбивать чьё-то хрупкое юношеское сердце, если таковое у Вильгельма конечно есть. На смену этим мыслям приходит дикое желание упасть на кровать и спать как минимум сутки.
Они доходят до комнаты Людовика и тот садится на кровать, чтобы снять сапоги. Получается далеко не с первого раза и Луи начинает раздражать эта злобная ухмылка на лице Вильгельма. “Он должен только улыбаться с таким милым лицом” - думает офицер, но вслух просит помочь ему с одеждой. Что он, зря тащил адъютанта в комнату что ли?
-Ты больше не заслужишь мой поцелуй, если вечно будешь огрызаться, Вилли. Своё начальство нужно любить уважать. - сказал Людовик, хватая мальчика за талию о откидываясь на подушки. Вильгельм такого со стороны офицера не ожидал и не смог устоять на ногах. А Людовик, как только его голова соприкоснулась с подушкой, захрапел, видимо даже не до конца осознав, что сейчас сделал.
the thing
…
- Взрослые, - Вильгельм лениво скатился с кровати вовремя приземлившись на ноги в изящной попытке удержаться, - и сознательные.
Последнее слово было произнесено как рафинированный сахар - на кончике языка. Оно, казалось, было совершенно Оранскому незнакомо. Конечно же, это впечатление было обманчиво. Вильгельм прекрасно знал к чему шел, а уж рассудительности и сознательности в его черепушке был целый кладезь - хватит на сотню таких Людовиков уж точно.
Все же лениво натянув на себя одежду и кое-как причесав взлохмаченную английскую гриву (уж Ричард бы позавидовал), Оранский, задержавшись у окна, решил последовать просьбе-приказу со стороны офицера. Малец планировал выбить почву из-под ног Луи, а не разозлить того до чертиков. Стоило быть аккуратным.
Кухня была налита солнечным светом в той же мере, что и сердце Вильгельма радостным предвкушением. Походка парня оставалась нарочито бодрой, якобы подчеркивая прекрасно проведенную ночь. Все это было частью красивой и быстро придуманной игры, хитрого плана, дабы разобраться - стоит ли рисковать всеми картами в дальнейшем? Может, Людовик вышвырнет Вильгельма вон, осознав все, а может и вовсе зашлет в концлагерь?
Кофе был ни о чем, но всяко лучше, чем хваленный немецкий чай. Сколько бы Германия не билась, а колоний в Индии им явно не хватает. Эта едкая мысль позволила Оранскому заглушить отвратительный вкус и продолжить успешную партию.
Кофе вышел отвратительным на вкус. Тем не менее Людовик пил это и одновременно разрешал для себя сложную дилемму: вспылить из-за поведения Вильгельма, начать его полностью игнорировать или вылить напиток в раковину. Пока что он был уверен в правильности только последнего решения. Вильгельм потягивал кофе, делая кислое лицо при каждом глотке.
Молчание затягивалось и Луи понимал, что его никто не спасёт. Как говорится, спасение утопающих - дело рук самих утопающих. Офицер осознавал, если он не начнёт говорить, то молчание затянется и проблема так и будет нависать над ними дамокловым, но не мог подобрать нужных слов - его обычное красноречие собрало вещи и помахало ручкой, мол, в этот раз давайте без меня.
-Я надеюсь ты никому об этом не расскажешь, Вильгельм. То, что произошло было большой ошибкой и я надеюсь ты простишь меня. Если будет желание, я смогу перевести тебя на службу к одному из своих знакомых офицеров. - Начать было сложно, но потом слова сами начали появляться в голове. Если Вильгельм сам не понимает, что поводов для гордости нет, то нужно было обозначить свою позицию и вести себя максимально холодно. Людовику очень не хотелось бы расставаться с мальчиком и, когда прозвучала последняя фраза, сердце екнуло, но офицер знал, что не сможет делать этого на самом деле, парня нужно было лишь припугнуть. Луи был бы в ужасе, если Вильгельм согласился бы.
Вильгельм спокойно перетерпевал все муки судьбы, включая немецкий кофе, который, по авторитетному мнению Оранского, не нуждался в дополнительных прилагательных. Утро обещало новые возможности, а потому можно было бы и смириться с кислым вкусом напитка. (хоть и не без труда)
Людовик молчал, Вильгельм смотрел на него, не отрывая испытующего взгляда. Немые вопросы висели в воздухе, их практически можно было почувствовать, впитать в себя и в ответах больше никогда не нуждаться. Однако и эти гляделки, какими бы приятными они не были бы для одного из этой пары, не могли длиться вечно.
Всему рано или поздно приходит конец. Чашка отправляется на середину стола четким и размеренным движением будущего солдата. Оранский кладёт голову на сложённые руки, внимательно слушает каждое слово хриплого голоса с отточенной немецкой речью.
Ошибка? На лицо Вильгельма падает тень, кажется, что парень начинает закипать как тот чайник, который кто-то забыл на плите, отвлекшись на что-то более приоритетное.
Оранский кривит лицо в язвительной улыбке, старается сдерживаться и звучать не истерично, но сочащийся английским чаем акцент и речевые ошибки, виной которым волнение, выдают с головой.
- Вот оно что значит, - тяжелый вздох уставшего человека,- большой ошибкой.
Паника и растерянность англичанина находит себя в неосознанных жестах - пальцы отбивают тихий ритм той самой песни про лондонский пост.
- Если бы в вашей стране оставались монастыри, - Оранский резко встаёт из-за стола и повышает голос, - полагаю, вы бы закрыли бы меня там.
| me watching my favorite show : | i hate this show |
